Портрет · Выпуск №1
Человек, который пишет тишину
Death Grips, MC Райд и живопись по ту сторону крика
Есть запись, которую сложно забыть, даже если очень захотеть. Человек на сцене не поёт и не читает рэп — он кричит так, будто из него что-то вырывают наружу. Голый по пояс, весь в татуировках, с глазами, в которых нет ни тени игры на публику. Это MC Райд, голос Death Grips, и за десять с лишним лет он стал, кажется, главным символом музыки, которая не хочет тебе нравиться.
А теперь представьте того же человека в другой комнате. Тихо. Он сидит перед холстом и тонкой кистью выписывает череп — аккуратно, почти нежно, слой за слоем, неделями. Ни крика, ни ярости. Только сосредоточенность человека, которому некуда спешить.
Это один и тот же человек. И, кажется, именно во второй комнате прячется ключ к первой.
Сначала о тех, кто кричит
Если вы никогда не слышали Death Grips, короткая справка. Группа собралась в Сакраменто в 2010 году: вокалист Стефан Бёрнетт (он же MC Райд), барабанщик и продюсер Зак Хилл и звукоинженер Энди Морин. То, что они делают, обычно называют экспериментальным хип-хопом, но это всё равно что назвать пожар «источником тепла». Их музыка — это спрессованный шум, панк-энергия, индастриал и рэп, слитые в одну плотную, агрессивную массу. Их слушают и боготворят, от них шарахаются — равнодушных мало.
Death Grips прославились не только звуком, но и поведением. Они срывали собственные концерты, сливали альбомы в сеть бесплатно назло лейблу, а однажды объявили о распаде сообщением на салфетке. На обложку альбома No Love Deep Web поместили фотографию, которую невозможно показать в приличном журнале, — и приписали на сайте одно слово: «искусство».
И вот в этом слове — всё дело. Потому что Death Grips с самого начала называли себя не музыкальной группой, а «концептуальной арт-выставкой, закреплённой звуком и образом». Звучит как поза. Но если присмотреться к тому, чем занят их фронтмен, когда молчит, понимаешь: это не поза. Это буквальное описание.
Никакой он не дикарь
Про MC Райда легко придумать удобную легенду: самородок с улицы, рупор ярости, человек-инстинкт. Так и хочется. Только это неправда.
Стефан Бёрнетт учился изобразительному искусству — в Хэмптонском университете в Вирджинии. Не доучился, бросил, но академическая школа за плечами есть. До музыки он пёк хлеб и разносил пиццу в родном Сакраменто, а рисовал — всегда. Живопись для него не побочное увлечение «звезды на досуге»: он художник ровно настолько же, насколько музыкант, просто вторая профессия тише и о ней меньше говорят.
В этом и кроется первый сюрприз. Тот, кого мы привыкли считать воплощением хаоса, на холсте оказывается дисциплинированным, терпеливым, почти старомодным в своей кропотливости. Его картины написаны акрилом, часто по чёрному грунту, в скупой палитре: глубокая синева, серое, чёрное и редкие, как проблеск кости, белые блики. Никакого буйства красок. Тишина и сумрак.
В 2016 году он выложил работы на свой сайт, а в начале 2017-го показал их на первой персональной выставке в лос-анджелесской галерее. Название выбрал в своём духе — предельно сухое: «Персональная выставка». И ни одна работа не имеет имени. Все они без названия. Запомним это, к этому мы ещё вернёмся: в мире, где художники бьются за то, чтобы их заметили, Бёрнетт сознательно стирает все подписи.
А самая ранняя его афиша датируется ещё 2010 годом — и она же первый намёк на то, как он вообще работает. Бёрнетт взял постер фильма Жан-Люка Годара «First Name: Carmen», переписал его в свою «Кармен» и вынес её на обложку собственной выставки. Первоисточник тут — даже не фотография, а чужой киноплакат.
Сам фильм — «Имя: Кармен» (1983) — вольная современная вариация на старую легенду: героиня сбивается в банду грабителей банков и влюбляется в охранника, которого они берут в заложники. Картина получила «Золотого льва» в Венеции, а сам Годар сыграл в ней выжившего из ума режиссёра, дядюшку Кармен. Бёрнетту, впрочем, важен не сюжет, а лицо с плаката — которое он перетягивает в свою тёмную палитру.
Что он на самом деле делает
Самое интересное выяснилось благодаря фанатам. Несколько лет поклонники группы вели настоящее расследование: брали картины Бёрнетта и искали фотографии, с которых он их писал. И почти для каждой работы источник нашёлся.
Оказалось, Стефан почти ничего не выдумывает «из головы». Он берёт чужие фотографии и переписывает их в краску. В истории искусства это уважаемая традиция — так работали немец Герхард Рихтер и бельгиец Люк Тёйманс, превращая снимки в живопись и заставляя нас смотреть на знакомое иначе.
Бёрнетт почти ничего не выдумывает из головы — он берёт фотографии и переписывает их в краску.
И вот тут начинается главное. Потому что важно не только как он пишет, но и что он выбирает — и что меняет. Посмотрите на эти пары. Слева — фотография. Справа — то, что из неё сделал Бёрнетт.
Гаитянин на стуле. На картине — мужчина, расслабленно сидит, нога на ногу, с сигаретой. Кажется, просто отдыхает. На самом деле фотография взята из книги Карла Юнга «Человек и его символы»: это гаитянин в состоянии одержимости, в которого, по поверьям вуду, вселился бог Геде — тот, кто встречает души на пороге смерти. И это не случайный выбор: у самого Райда есть татуировка Папы Легбы, ещё одного духа гаитянского вуду.
Папа Легба — один из самых почитаемых лоа (так в вуду называют духов, посредников между человеком и недосягаемым богом-творцом): привратник, стоящий на перекрёстке между миром живых и миром духов. Без него не обходится ни один ритуал — именно к нему обращаются первым, прося открыть «врата», чтобы остальные божества могли услышать человека. Его представляют дряхлым стариком с тростью, в соломенной шляпе, с трубкой и собакой у ног — добродушный с виду старик, который на деле решает, пропустить твою молитву дальше или нет.
Повешенные. Четыре фигуры. Здесь Бёрнетт делает то, что переворачивает всё. На оригинальной фотографии — казнь: поляки, повешенные вермахтом осенью 1939 года, страшный документ из книги о войне. А на картине верёвок нет. Художник их убрал. И люди повисли в воздухе сами по себе — будто их держит не петля, а что-то невидимое и потустороннее. Из документа эпохи он сделал призрак. Одним вычитанием детали.
Поцелуй. Знаменитый снимок Ман Рэя «Le Baiser»: два лица, тёплая, почти уютная близость, мгновение перед поцелуем. Бёрнетт берёт это тепло — и вымораживает. Той же палитрой, той же грубоватой манерой он превращает нежность в нечто ледяное и заиндевелое, будто поцелуй случается не в спальне, а в морге.
И так — раз за разом. Беременная женщина у окна на фотографии великого портретиста Филиппа Халсмана. Психиатрический портрет пациентки из 1850-х. Скелет «ведьмы» Урсулы Кемп, казнённой в Англии XVI века. Медиум, изрыгающий «эктоплазму» на спиритическом сеансе. Японская писательница Идзуми Судзуки на снимке Нобуёси Араки — с лицом, спрятанным под волной волос.
Заметили закономерность? Это не случайный мрак ради мрака. Бёрнетт выбирает изображения по очень точной шкале: одержимость, безумие, насилие, смерть, спиритизм, тело на грани приличия. Антропология, психиатрия, военная хроника, эротика — он сводит их в одну тёмную галерею. Это осознанная оптика, а не подростковая любовь к жути.
А есть и те, у которых нет оригинала
Не для каждой картины фанаты нашли фотографию. И самые, пожалуй, жуткие работы Бёрнетта — как раз из этой части, «безымянной и безродной». Тут уже не сравнишь «до и после», не покажешь, что именно он изменил. Остаёшься с холстом один на один — и, честно говоря, так даже страшнее.
Вот череп в богато украшенном церковном потире — чаше для причастия, той самой, в которую наливают вино, символ крови. Череп вместо вина. Это древний как мир мотив, который художники называют vanitas или memento mori — «помни о смерти». Стефан подаёт его без единого современного штриха, как будто картину достали из ризницы позапрошлого века. Холодно, торжественно и абсолютно безнадёжно.
Vanitas — это целый жанр, расцветший в голландской и фламандской живописи XVII века. Среди обычных вещей — книг, цветов, бокалов — на таких полотнах обязательно прячется напоминание о смерти: череп, погасшая свеча, песочные часы. Смысл прост и беспощаден: всё земное тленно, и любая роскошь однажды обратится в прах.
Вот пожилая женщина в кружевном воротнике — обычный, казалось бы, парадный портрет, если бы не тёмные потёки у рта, превращающие почтенную даму в нечто из ночного кошмара. Вот голова в стеклянном фонаре на столбе, а над ней корчится скрюченная фигура, — не то реликварий, не то казнь, выставленная напоказ. Вот согбенный старик, который тянет руки к чему-то невидимому, и рядом — одинокий бокал. Вот фигура в белой ночной рубашке, тонущая в темноте, а из мрака на неё смотрит голова барана.
Что всё это значит — Стефан не говорит. Названий нет, дат нет, пояснений нет. И, похоже, это часть замысла: он не хочет, чтобы между зрителем и ужасом встало удобное объяснение. Если у работ с известным фото мы понимаем приём — «он взял документ и переписал его», — то здесь приёма не видно. Видно только результат. И в этом своя честность: иногда мрак не нуждается в комментарии.
Зачем нам это знать
Можно спросить: ну хорошо, фронтмен ещё и рисует. Любопытно. А музыка-то тут при чём? При том, что живопись — это недостающая половина одной картины. Когда понимаешь, как устроены холсты Бёрнетта, начинаешь иначе слышать и саму группу.
Возьмём ту же логику присвоения. На обложке альбома The Money Store — провокационный образ на грани приличия, от которого хочется неловко отвести взгляд. На No Love Deep Web — фотография, которую группа сама назвала «искусством», жест в духе старого доброго дада, эпатаж как высказывание. Это ровно тот же приём, что и на холстах: взять изображение, которое нельзя «просто так» показывать, и предъявить его как факт искусства. Заставить смотреть.
Возьмём метод вычитания. На картине с повешенными Бёрнетт убрал верёвки — и ужас стал сильнее, потому что исчезло объяснение. Death Grips в музыке делают то же самое: они убирают мелодию, мягкость, привычную форму песни — всё, за что ухо могло бы зацепиться и успокоиться. Остаётся голый нерв. Не потому что они не умеют иначе, а потому что гладкое — мешало бы.
И тело. Это, пожалуй, главная сквозная тема. На холстах — одержимые, больные, мёртвые, обнажённые: тело как место боли и распада. В музыке — голос Райда, который звучит так, будто тело не выдерживает того, что внутри. Один и тот же человек об одном и том же говорит дважды: один раз краской и тишиной, другой раз криком и шумом. Меняется только громкость.
Вот почему Death Grips — это не «злые ребята, которые любят пошуметь». Это художник (а с ним двое его соавторов), который последовательно, в нескольких медиа сразу, исследует одну территорию: что происходит с человеком и его телом под давлением — страха, безумия, истории, техники. Музыка — самый громкий из его инструментов. Но не единственный.
Возвращаясь к тишине
Бёрнетт — человек закрытый, в редких интервью говорящий тихо и неохотно: «Я никому особо не доверяю и не вижу смысла делиться своей жизнью с миром». Отсутствие подписей — не кокетство, а продолжение этой закрытости. Он не хочет, чтобы между зрителем и изображением встал ярлык. Смотри сам. Делай выводы сам.
В этом весь парадокс, с которого мы начали. Человек, чей сценический образ — сплошной выплеск наружу, в живописи оказывается мастером сдержанности и недосказанности.
Крик и тишина у него — две стороны одного жеста.
И, может быть, именно поэтому Death Grips так трудно забыть. За шумом, за эпатажем, за сорванными концертами стоит не поза, а очень серьёзная и очень последовательная работа. Работа человека, который одинаково хорошо умеет и кричать, и молчать — и точно знает, зачем делает и то, и другое.